olga_smir

Category:

...Сегодня мы, кажется, переживаем эпоху метаморфозы социальных норм. Перемены сопровождаются новыми волнами агрессии, которая из реальности выливается в соцсети, а затем возвращается в большую политику и большие медиа с удесятеренной силой. Нам говорят, что формируется «новая мораль». Этот процесс сопровождается сольными и коллективными выступлениями все новых и новых «жертв», предъявлением все новых виновных. Реальных или мнимых — уже трудно разобрать; сам градус истерии говорит о том, что мнимых много. Формируется культ «жертвы». Быть жертвой почетно. Еще говорят об утвердившейся в последние годы «культуре слабости»....

Наступило «время Кавалерова», который может лишь смотреть, рефлексировать и испытывать некое неприятное чувство, которое Олеша назвал завистью, а Ницше назвал бы ресентиментом...

Возрастание роли жертвы означало перекройку всей истории. Так, примерно до 1970-х годов центральными персонажами военной мифологии были борцы Сопротивления. Эта мифология позволяла некоторым культурам примкнуть к победителям — так среди победителей Второй мировой войны оказалась растоптанная Франция. В ГДР и других странах идею Сопротивления присваивают коммунисты, отчего партизаны и подпольщики разных стран начинают ассоциироваться именно с ними. Когда мировое коммунистическое движение сошло со сцены, появилось большое количество литературы, которая, с одной стороны, ставит под сомнение существование масштабной антифашистской борьбы в годы Второй мировой, а с другой — говорит о преступлениях партизан, скажем, линчевании сторонников Муссолини в Италии. Эта линия означает компрометацию любой активности. ..

Очевидно, что в современном обществе память пассивного свидетеля — не только в историографии (и не только относительно катастроф XX века) — выдвигается на передний план. ..

В ренессансно-кантовской перспективе, которая была для для западной культуры центральной, субъект был сущностно-активной инстанцией...

Гуссерль представил миру феноменологию. Он отметил, что наше сознание интенционально — то есть всегда направлено на объект. ... И реальность не только конструируется нами, но и отпечатывается в нас...

...показалось, что никакой «реальности» нет, а есть лишь набор разных точек зрения разных субъектов. Полный релятивизм, в который вылился субъективный подход — это постмодернизм, снимающий саму проблему истины. ... произошел в некотором смысле возврат к «докантовской» стадии. У Локка была теория «отражения»: мы все лишь отражаем объективную реальность разными гранями. Схожи с этим и марксистские теории «реализма» Лукача или Лифшица. Идея о том, что мир — это первичная реальность, начинает доминировать и сегодня. Мы в этом смысле лишь чувствительные фотопластинки, и нас бомбардируют образы мира. ...

...Современная феноменология отказывается даже от гуссерлевской интенциональности как активности сознания. Крупный представитель этого направления Жан-Люк Марион говорит о данности и «дарении мира»: мир дается нам, чтобы мы его пассивно воспринимали. Бланшо, Левинас, Агамбен много пишут о возросшей роли пассивности в культуре и сами являются «философами пассивности». Человек предстает как бы результатом травматического воздействия и больше ничем. Феноменологию субъекта сменяет феноменология события. Событие — это то, что происходит с нами и воздействует на нас. Отчасти в этом мировосприятии отражаются политические изменения. ...

В обществе произошла нормализация травматизма, в котором воплощен статус пассивности. Мы больше не действуем, мы лишь испытываем на себе внешние воздействия как травмы. Культ травмы породил культ жертвы. Все чем-то травмированы, все ищут виноватых. Мир поглощен поиском источников травмы, которая стала основанием для бесконечных требований. Меньшинства претендуют на особые права, потому что их когда-то кто-то притеснял, — я это вижу, живя в Америке. Право на агрессию становится компенсацией давнего угнетения, то есть травматизма. Статус жертвы культивируется на бытовом, семейном, карьерном, сексуальном уровне. Женщины рассказывают, как их пытались изнасиловать. Дети — как их тиранили родители. Эксгибиционизм реального или вымышленного травматизма всегда переходит в реактивную агрессию. Конечно, у многих есть мотивы, чтобы чувствовать себя жертвой, но массовость явления говорит нам о том, что в этом поиске статуса жертвы — дух времени. В позапрошлом веке об опасности культивирования вещей такого рода предупреждал упомянутый Ницше. Он говорил о «психологии раба», который в ответ на страдание вырабатывает ресентимент. Это ненависть и зависть к победителю. Окружающий мир в глазах такого человека окрашивается неприязнью и агрессией. Но это не агрессия победителя, Наполеона, конструирующего мир по своей воле. Речь о ре-активности, которая разрушительнее агрессии завоевателя; к ней примешивается элемент мести, жажды сатисфакции. Оказавшись наверху, эти люди уничтожают все...

В больших социумах протекают похожие процессы. Что общего между бесконечными акциями, связанными с «оскорблением чувств верующих» в России, — и лавинообразным потоком обвинений в харассменте в США? Понятно что: оскорбленность, безусловный приоритет жертвы (самоназначенной или истинной — доказательств нет), стремление все большего количества людей ряды жертв пополнить…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded